Для многих из нас романтика ассоциируется со свечами, бокалом мартини и предчувствием большой любви. Частично так и есть: для романтизма с самого начала был характерен приоритет эстетических резонов над практическими. Эстет скорее купит изящный подсвечник, чем стиральную машину. А герой Достоевского верил, что именно красота спасёт мир. Может, когда-нибудь так и будет. Но до сей поры безоглядное следование романтическим идеалам лежало в основе главных катаклизмов, которые пережил наш мир на протяжении последних 250 лет. Фашизм вырос из романтической предпосылки, будто отдельная личность – это миф, а человек неотделим от своей культуры, крови и родины. Победившие в России большевики тоже видели вокруг не личности, а классы.
Баба-яга против
Эпоха Просвещения – вероятно, лучшее, что случилось с нами в истории. Испытавший её влияние человек стал куда более рациональным. Он уже не считал, что мир управляется неподвластным нам замыслом и в нём всё предопределено. Нет, его можно и нужно менять на основе знаний, а к любому мнению или правилу необходимо подходить критически. Идеи Просвещения развивались параллельно с началом промышленной революции, а их симбиоз колоссально изменил наш мир. Мы теперь гораздо дольше живём, нам доступны микрохирургия глаза и трансатлантические перелёты, наш мир куда безопаснее и добрее дикого Средневековья. Тем не менее прогресс признают далеко не все.
Первыми, кто системно не принял принципы Просвещения, были мыслители романтизма конца XVIII века. Жан-Жак Руссо и Фридрих Шеллинг решительно не соглашались, что люди должны выдвигать рациональные обоснования для своих поступков, а мир и благополучие могут быть целью устремлений. Для них человек лишь часть органического целого – культуры, расы, нации, религии, духа и исторической силы. Иоганн Готфрид Гердер писал: «Человек хочет согласия, но природа лучше знает, что составляет благо для рода – и стремится к раздору». Поэт Альфред Теннисон уверял, что у природы «окровавленные зубы и когти». Романтическая натура восхищается сильными страстями вне зависимости от того, каковы были их последствия. А погоня за деньгами кажется ей недостойной бессмертной души.
По сути, романтизм был восстанием против буржуазных норм. Культурные люди Франции XVIII века восхищались тем, что они называли la sensibilite, что означает склонность к чувству. Чувство должно быть непосредственным, бурным и свободным от мысли. А как оно может сочетаться с рациональным миром акций, векселей и страховок? Понятно, что никак. Чувствительный человек мог лить слёзы при виде умерших в бескормицу крестьянских детей, но оставался холоден к продуманным схемам улучшения участи всего крестьянства. Мысль о преображении мира путём экономических реформ становится модной только к началу XX века.
В общем, для романтизма война куда лучше мира, поскольку открывает простор для подвигов. Представьте себе, что в «Трёх мушкетёрах» герои только служат при дворе, пьют вино и ухаживают за дамами. Не фрондируют, не вписываются в тему с подвесками и не завтракают под пулями в бастионе Сен-Жерве. Это же со скуки помереть! По сей день книги и фильмы про войну и приключения стократно превосходят количеством произведения, где богатеют и загнивают Будденброки и Каупервуды. Для романтиков идеи Просвещения сделали ставку на разум, но этот путь привёл Европу лишь к алчности, материализму, зависти и несчастью. Поэтому народ имеет законное право вернуть себе утраченную свободу, восстановив «первоначальное» общественное соглашение революционным путём.
По мнению историка Дэвида Пристланда, взгляды Жан-Жака Руссо на государство имеют сходство с более поздними марксистскими идеалами. Хотя он не признавал модернизацию с её неизбежным промышленным ростом, а добродетель и нравственность видел процветающими лишь в небольших аграрных обществах. Идеальным вариантом ему представлялась Древняя Спарта – рабовладельческая милитократия, вершиной культуры которой стали терракоты из глины и серьги из свинца. Патриарх-законодатель Ликург дал Спарте законы, нацеленные на культурную изоляцию, воспитание воинов и ведение войн. А потому ни эффективного сельского хозяйства, ни купечества, ни искусств в Спарте появиться и не могло: землю обрабатывали подневольные илоты, а спартанская молодёжь нападала на них, чтобы закалить боевой дух. Тем не менее для Руссо современные политические институты в Париже, Венеции или Амстердаме плохи уже по одной-единственной причине – противоречат принципам Ликурга. А значит, эти институты необходимо полностью искоренить.
Руссо вполне можно назвать одним из первых социалистов: ни у кого из мыслителей до него не была так выпячена тема неравенства. Аристотелю или Блаженному Августину в голову не пришло бы, что это проблема: ну рождается один графом, другой солдатом, третий маркитанткой – и что? Наделён один человек властью, а другой у кого-то в рабстве – так на всё воля Божья. Что теперь делать? Местами их поменять? И зачем? Но Руссо настаивает, что так было не всегда, и раскручивает образ «благородного дикаря». Не реального полузверя в набедренной повязке, способного принести в жертву или продать собственного ребёнка, а персонажа популярных романов Даниэля Дефо или миссис Бин: мудрого и наивного, отважного и умелого, верного и чуждого подлости. Наши предки якобы именно так и жили, морально превосходя образованных обитателей парижских салонов.
Можно долго перечислять причины Великой французской революции, но не вызывает сомнения, что идейно она питалась работами классиков романтизма. Сен-Жюст и Марат зачитывали Руссо на площадях, но главным его фанатом оказался адвокат Максимилиан Робеспьер. В 1778 г. он навещал философа перед смертью и в «Посвящении памяти Руссо» искрился восторгом: «Священный человек, ты научил меня, как себя познать. Мне, юноше, ты показал, как нужно ценить величие моей природы и как размышлять о высоких принципах морального устройства». Придя к власти, Робеспьер и его якобинцы трансформировали идеи Руссо в политический проект радикальной пересборки 20-миллионной Франции.
Летом 1789 г., когда парижане свергли монархию, общество недоумённо замерло: почему Бастилия пала, свобода восстановлена, а хлеб и не думает дешеветь? Наверное, аристократы скупают зерно. На полную мощность заработала гильотина, но, несмотря на редеющие ряды дворян, цены шли вверх. Тогда восставший народ решил, что нужно пресечь спекуляции, установив максимум цен. Но цены только били новые рекорды. Томас Карлейль писал тогда: «Ещё только октябрь, а голодающий народ в предместье Сент-Антуан в припадке ярости уже захватывает одного булочника по имени Франсуа и вешает его, безвинного, однако, как ни странно, хлеб от этого не дешевеет».
Цены не могли не расти, поскольку власти заставили работать не только гильотину, но и печатный станок. Когда для ассигнаций заканчивалась «родная» синяя бумага, клепали на белой – ничего. Реально собираемые налоги составляли менее 1% доходной части бюджета Французской республики, остальное – эмиссия. Естественно, введённый потолок цен никого не устраивает, и крестьяне перестают поставлять хлеб на рынок. И начинается уже реальный массовый голод.
Кто на самом деле виноват? Кто теперь придёт и всех спасёт? Вождь жирондистов Жан-Пьер Бриссо, понимавший всю степень опасности, врезал правду-матку: «Дезорганизаторы – это те, кто хочет всё уравнять: собственность, достаток, даже таланты, знания, добродетели». Но это как-то неконкретно для простого человека. Получается даже, что виноваты горлопаны, которые вырезали или изгнали значительную часть инвесторов и работодателей. А кто их подзуживал? Оказавшийся у руля Робеспьер, отправив на эшафот Бриссо, Дантона и даже своего лучшего друга Камиля Демулена, продолжал уверять, что репрессии были слишком мягкими, а враг затаился «глубоко в чреве народа». Однако якобинский террор не помогает Робеспьеру сохранить власть, и вскоре его голова тоже отделяется от тела.
Осмысление произошедшего во Франции во времена революции и Наполеоновских войн раз и навсегда отрезвило европейских романтиков? Как бы не так! В XIX веке романтический национализм сплёлся с гегелевской доктриной о том, что история – это неумолимая диалектика прогресса. То есть вся история представляет собой выполнение Божественного плана. Сей план проявляет себя через суверенные государства, которые выясняют отношения в войнах. Разумеется, весь XIX век Руссо и компанию цитировали политики, которым требовались винтики для военно-государственного сверхорганизма. Не собиралась сдаваться и церковь: души, мол, важнее жизней.
Крови им не хватает
Конечно, легко презирать лавочников и деньги, когда их у тебя достаточно. Но именно этим и занимались состоятельные романтики, а ориентированные на них писатели продвигали два мало сочетающихся друг с другом нарратива. Согласно первому, бедный обладает большей добродетелью, чем богатый, поэтому герои повестей и романов редко бывали горожанами и индустриалами. Подлинный мудрец обычно отказывается от развращённости двора, чтобы наслаждаться мирными радостями непритязательного деревенского существования.
Носители второго нарратива тоже яростно не соглашались, что буржуа – это венец творения. Ведь как принять разбогатевшего купца в роли хозяина жизни, если он ещё вчера был на побегушках и спал на конюшне? У него и манеры соответствующие. Зато в поведении аристократа есть что-то от предопределённого Богом порядка вещей. В индустриальном XIX веке реинкарнацию переживает рыцарский роман (высмеянный ещё Сервантесом) в исполнении Вальтера Скотта, Роберта Льюиса Стивенсона, Александра Дюма. Их герои – всегда честолюбивые дворяне, ищущие славы при больших полководцах, но гордые, пылкие и щедрые. Полная противоположность купеческим добродетелям.
Хотя вряд ли мушкетёры Дюма-отца были приятными людьми: сильно пьющие, заносчивые, чуть что – за оружие. Когда парламент казнит английского короля Карла, они сидят под эшафотом и зло костерят лавочников, поднявших руку на благороднейшего государя. Нам сегодня революционные потрясения в Британии XVII века видятся позитивнейшим процессом, открывшим дорогу к процветанию всему миру. Но с кого брали (и продолжают брать) пример несколько поколений молодых людей: с д,Артаньяна или с жадного кардинала Мазарини, который гораздо выше его по статусу и богатству? Хотя нельзя сказать, что тема денег отсутствует в романах Дюма. Наоборот, в «Трёх мушкетёрах» автор подробнейшим образом описывает коллизии героев с пистолями и луидорами. Экипировка на войну с протестантами не по карману Атосу, Портосу и Арамису, но все трое решают её, не прибегая к пошлой коммерции. Как? Элегантно, благородно и романтично – с помощью состоятельных женщин.
Наше интуитивное восприятие экономики сводится к идее обмена: например, топор – на поросёнка. Сложную экономическую систему с процентом, рентой, динамикой спроса и предложения принять не так просто. Фермеры и ремесленники производят осязаемые материальные ценности. Купцы и посредники, перемещая товары и ничего не производя, кажутся паразитами. Поэтому плыть на Восток с целью купить, продать и заработать для романтика слишком вульгарно. То ли дело взойти на палубу от нечего делать и «на отходняках», как байроновский герой Чайльд-Гарольд, измученный лондонскими кутежами и биполярными стремлениями. Или как сам лорд Байрон – чтобы присоединиться к войне за независимость Греции, хотя он вряд ли видел в своей жизни хоть одного грека. Байрон стал невероятно популярен во многом потому, что умер на этой войне от лихорадки сравнительно молодым.
Поэзия снова считалась естественной наследницей религии, возвышавшей душу на фоне общего обмельчания. Романтически настроенные Стефан Малларме, Райнер Мария Рильке, Уильям Батлер Йейтс выглядели рыцарской элитой с претензией на благородство и идеализм: «Всякое искусство есть страсть и прославление жизни». Прогресс виделся идеалистам медленным умиранием сердец, а им требовалось найти слова для глубочайших чувств людей – вот и смысл для всех и каждого.
Романтическое движение как целое характеризуется подменой утилитарных стандартов эстетикой. Земляной червь полезен, но не прекрасен. Тигр прекрасен, но не полезен. Натуралист Чарльз Дарвин ради эволюции предпочёл бы земляного червя. Поэт Уильям Блейк восхвалял бы тигра из чувства прекрасного. И можно не сомневаться, чью сторону примет пылкое юношество, несмотря на все практические резоны. Да и почти любой нормальный человек предпочтёт тигра червю. Наплевать, что тип героя, поддерживаемый романтизмом, – это склонный к насилию антисоциальный бродяга, анархический бунтарь или побеждающий деспот. А мир, в котором царит подобный тип, не ждёт ничего хорошего.
Романтически настроенные деятели могли с удовольствием пользоваться такими достижениями промышленной революции, как автомобили, телефоны или рентген, но сам капитализм оказывался для них естественным врагом. Благополучная жизнь масс якобы слишком ущербна. Критикуют даже здоровье, мир и процветание: дескать, на фоне сытости уходит куда-то глубина мысли и чувства. Лучше пусть массы болеют и страдают, как в романах Достоевского, – тогда творческие люди сложат об их муках романы и поэмы, став через это богатыми и статусными. И ладно бы только Уильям Блейк видел в промышленных предприятиях лишь «тёмные фабрики сатаны». Редкий литератор восторгается изменившимся миром.
Некоторые из них и науку воспринимали как способ решения лишь самых приземлённых проблем: якобы вторжение «сциентизма» на территорию гуманитарных сфер отнимает у жизни очарование. Если в объяснении загадок Вселенной или собственного мозга не задействована мистика, нам такого не нужно. Наука на церковный манер именуется «Прометеевым баловством»: мол, отобрав огонь у богов, мы лишь снабдили наш вид средствами к самоистреблению. Долголетие, красота, свобода, достаток? Не может быть, чтобы жизнь ограничивалась только этим. Мы хотим, чтобы законам природы было до нас, сочинителей, дело!
Вероятно, из всех мастеров пера на трагические события XX века сильнее всех повлиял Фридрих Ницше – мыслитель, чьи идеи представляют собой полную противоположность гуманизму и Просвещению. Он доказывал, что люди – это шумные карлики и земляные блохи, поэтому правильнее быть бездушным, эгоистичным социопатом-мегаломаньяком. Его сверхчеловек выходит за рамки добра и зла, проявляет волю к власти и ходит к женщинам с плёткой. В России Ницше оказал решающее влияние на таких непохожих мыслителей, как Максим Горький и Николай Бердяев.
Нью-Йорк для Горького – только «город жёлтого дьявола», наживы, нищеты и бездуховности. И это во времена, когда из Лондона прибывали грандиозные цеппелины, росли небоскрёбы Манхэттена, меж которыми шунтировали улицы сотни «тэшек» Генри Форда. Словно не было расцвета культуры, не сдерживаемого никакой цензурой: Марка Твена, Драйзера, Фолкнера, Фицджеральда, Джека Лондона (у последнего Горький до неприличия много «позаимствовал»). Берлин ничуть не лучше: интеллигенты только лишь болтают, для них это форма развлечения.
Бердяев в отличие от Горького не бывал в Америке, но всё равно не видел в её развитии ничего хорошего. Ему что фашистская диктатура, что либеральная демократия – один и тот же злой Левиафан, подчиняющий личность коллективу и лишающий её свободы. «Мы живём в эпоху увядания капитализма», «капитализм поставил страну перед бездной», «капитализм всё более разрушает принципы частной собственности», – безапелляционно диктует пожилой философ в 1930-е, не приводя ни единого аргумента. Историк Георгий Федотов однажды заметил, что Бердяев «не унижается до доказательств», ему глубоко чуждо чувство сомнения. Бердяев не опускался и до чтения таких писателей, как Чехов, Бунин, Лесков, Салтыков-Щедрин, описывающих провинциальную Россию, дурную и небогатую, где маются неприкаянные разночинцы. Ему, как и Горькому, мерещится ницшеанский сверхчеловек, Ставрогин или Раскольников, а всё то, чем живут простые смертные, неинтересно.
В Бердяеве говорит моралист-романтик, вовсе отказывающийся видеть в буржуа подобие Божие, которое он признаёт даже в бандите или проститутке. Кроме шуток! Для него в предпринимателе (например, в издателе, публикующем бердяевские творения) Бога нет вовсе, поскольку «деньги слишком глубоко проникли в его сознание». Бердяева возмущало, что обычный парижский лавочник мог теперь купить за 20 франков билет на концерт божественной музыки и на два часа попасть в «царствие небесное», а потом продолжать творить свои «тёмные дела». Например, продавать книги Бердяева и Горького.
Однако можно поставить вопрос и по-другому: а кто из крупных деятелей культуры начала XX века любил капитализм? Кто заранее знал все ответы? Кто смотрел на фотографию чумазых бельгийских шахтёров, которых спускали в тесной трёхэтажной клетушке, словно кроликов, под землю, где их ждали обвалы, удушающие газы, пожары, взрывы, и предвидел, как благодаря их труду вырастут города, загорятся фонари, помчатся поезда, а мир изменится в сторону экологичных электрокаров и раздельного сбора мусора? Другое дело, что антикапиталистические настроения не изменились, даже когда прогресс стал очевиден младенцу.
Тяга к земле
В России читатели Горького и Бердяева, как известно, устроили разрушительную революцию. А романтически настроенные поэты вроде Александра Блока, Андрея Белого и Владимира Маяковского приветствовали большевиков, словно святых. К тому времени на западе Европы романтики постепенно пришли в политику через национализм. В начале XVII века никакой французской нации ещё не существовало. Но в XVIII столетии она совершила революцию и стала движущей силой Наполеоновских войн. А в XIX веке уже ни немцы, ни итальянцы не сомневались, что каждая нация имеет общую душу, которая не могла быть свободна до тех пор, пока границы государств отличались от границ наций. Охлаждение религиозных страстей едва не лишило войны их эсхатологического смысла. Взросление наций смысл вернуло.
Первую мировую войну продавцы книг называли «европейско-ницшеанской». Немецким солдатам раздавали десятки тысяч экземпляров «Так говорил Заратустра» в особо прочном переплёте, а мечты о героизме, экстазе и превращении в сверхлюдей питали юношей по обе стороны фронта. Их жажда подвигов приближала войну не меньше амбиций императоров. Ведь почти все властители умов считали, что война станет победой духа над материей. «Человечество нуждается в подрезке ветвей, в кузнеце, который выкует новую форму мира» – в таком духе высказывались Бердяев, Скрябин, Стравинский, Пруст, Бергсон, Юнгер. Но удалые кавалерийские атаки в той войне не прижились, а мечты об экстазе увязли в окопах Фландрии, где линия фронта практически не двигалась четыре года. К тому же идеалисты первыми гибли под пулемётными очередями.
Как теперь известно, та война открыла ворота в большую политику коммунистам и фашистам. И те и другие винили в Верденской мясорубке не романтические мечты о сверхчеловеке, а капитализм. У последователей Карла Маркса бизнес виноват уже потому, что производил воюющим сторонам оружие и якобы подталкивал политиков к территориальной экспансии. Поэтому трудовой народ должен воспользоваться выданной ему винтовкой, чтобы раз и навсегда покончить с эксплуатацией ради коммунистической Утопии.
Адольф Гитлер тоже читал Маркса в 1913 году. И хотя он терпеть не мог марксизма, его диалектика борьбы за Утопию отличалась лишь тем, что в национал-социализме вместо классов расы. Все фашистские идеологии были антирациональными, а значит, вскормлены отнюдь не Просвещением. Ведь Просвещение вышло из многонациональных городов, а связь народа с матушкой-землёй романтизировало Контрпросвещение. Фюрер лелеял языческое прошлое германского народа, переняв романтические идеи Руссо возврата к природе и естественному образу жизни. А заодно подсадил немцев на наркотик оглушительных блицкригов, славы и нарциссизма.
Хотелось бы сказать, что после Второй мировой войны человечество стало более осмотрительным. Но куда там! Верный признак надвигающейся беды, когда власти достают из колоды и предъявляют населению какого-нибудь романтического героя, который плевать хотел, что мир лучше войны.
